Управление культуры

 

Администрация Новокузнецка

 

Оценка качества услуг учреждений культуры

 

Госуслуги

 

Госкаталог

 

Противодействие коррупции

Томский иконописец Серапион Вепрев

В начале 1900-х годов в Томск из Вятской губернии приехала большая семья Федора Ефимовича и Доменики Петровны Вепревых, седьмым, самым младшим ребёнком из оставшихся в живых детей был Серапион, родившийся в мае 1921 года. Глава семьи был первоклассным резчиком по дереву; он украшал строящиеся дома города кедровым узорочьем, внося свою лепту в создание знаменитого на весь мир, исчезающего сегодня томского деревянного кружева. После революции семья поселилась на станции, тогда она называлась – площадка «Предтеченск». Дорога до Томска была в один путь. Фёдор Вепрев служил переездным сторожем, затем путевым обходчиком.

Недалеко от дома Вепревых стояла красивая деревянная церковь во имя иконы Богоматери «Достойно есть», принадлежащая заимке Иоанно-Предтеченского женского монастыря. Отсюда и название – Предтеченск, чудом до сего дня сохранившееся. На заимке располагались ухоженные сады, ягодники и огороды монастыря. Женский монастырь полностью обеспечивал себя всем необходимым. Вокруг заимки простирались обширные сенокосные луга. Фёдор Ефимович часто косил траву для монастыря, отбивал литовки, и дети старались помочь, чем могли. Старшие сестры Серапиона Фёдоровича, (сами принявшие в 1960-е гг. тайный, первый в Томске после гонений монашеский постриг и многое испытавшие) рассказывали, какими радостными выглядели монахини и послушницы, стоящие в белых платочках по воскресеньям в своём храме «Достойно есть». В конце 1920-х годов монастырскую заимку на Предтеченске разорили, храм «Достойно есть» был разрушен; старики говорят, что на его месте до сих пор слышится церковное пение.

Сегодня каждому известно, что двадцатые годы двадцатого века в России ознаменованы началом невиданных по дьвольской расчётливости и по своим масштабам гонений за веру, превосходящих все, что выпадало когда-либо испытывать последователям Христа. Русская революция была не только политическим, но и религиозным актом, вернее, она привнесла в мир невиданную дотоле систему антирелигии, которая, как отрегулированная машина, обрушилась на христиан с особенной направленной силой.

Глава семьи дружил с профессором богословия, настоятелем Казанской университетской церкви Иаковом Галаховым. Они часто разговаривали о русском народе и вере, о предназначении Царя и Церкви, о святых иконах. Искрящаяся взаимной приязнью и добротой атмосфера этих бесед многому научила детей Вепревых. По малолетству, конечно, понимали они далеко не всё, но драгоценный опыт живой воспаряющей мысли, окрашенной чистым сердечным чувством, запомнили на всю жизнь. В своём богословско-философском исследовании «О религии», изданном в 1915 г. в Томске, профессор Галахов научно излагал основы своей веры: «Не рассудком познаётся вечность и беспредельность, которая нас ожидает. В жизни земной она переживается, переживается опытно… Когда Царство Божие внутри человека, для сознания делается ясным, что не духовный мир занимает место в материальном, а наоборот, материальный, как бы он ни был велик, содержится как меньшее в большем, а время поглощается в вечности и совершенно исчезает в ней». 1

Духовником отца и матери Серапиона был отец Василий Портнов, монах из Киево-Печерской Лавры, оказавшийся в Томске. Чистота и простота жизни старца, его любовь ко всякой твари Божией и, как следствие, – истинная прозорливость, на всю жизнь превратились в некий духовный оселок для будущего иконописца. В годы «воинствующего атеизма» Серапион никогда не забывал рассказ отца об одном пророчестве о. Василия. Фёдор Ефимович со слезами пришёл однажды к старцу: «Как тяжело жить. Храмы разрушают. Что же дальше-то будет?». Отец Василий, улыбаясь, ответил твёрдо, будто ясно видел будущее: «О, рабы Божии, будут у вас ещё храмы и мощи святые, и в этом городе великий святой будет». 2

Серапион Вепрев с детства столкнулся с «идеологической чисткой». Он учился в интернате около вокзала «Томск II». За то, что мальчик не хотел снимать нательный крестик, его жестоко наказывали учителя и научились ненавидеть сверстники. Обращались к ребёнку не иначе как «вредитель» или «враг народа».

От отца Серапиону передалось мастерство обработки дерева, но больше всего он любил рисовать. После школы мальчик мечтал поехать учиться в Академию художеств, но у семьи не было денег. Серапион оформлял на работе отца газету железнодорожников, и мастера хлопотали о том, чтоб отправить его учиться в Ленинград за казённый счёт. Но парторг Томской железной дороги однозначно отреагировал на эту просьбу: «Не хватало ещё детей богомолов учить». Товарищество художников в Томске не приняло Вепрева в ученики по той же причине. Старшая сестра Капитолина посещала изостудию, которую вели томские художники И. М. Хоменко и В. М. Мизеров. Она-то и давала брату первые уроки живописи.

Сохранилось немного живописных работ Серапиона Вепрева, но их невозможно рассматривать без душевного волнения и трепета, который появляется при соприкосновении с чистым и гармоничным миром настоящего художника. Самая ранняя работа Вепрева – пейзаж, который написан в 1937 г. из окна дома в Предтеченске. Автору 16 лет. Маленький кусочек земли передан с предельной простотой и искренностью, любовью и уважением. Невозможно научить человека чувствовать или видеть жизнь. Это дар Божий. И этот дар заставляет художника, взволнованного существованием каждой былинки и кустика, первого снега радостно-задумчиво передавать своё чувство окружающим. В представленной работе земля и небо располагаются в одной плоскости. Пространство выровнено снегом и воспринимается слитно и в то же время незамкнуто со всех сторон и изнутри, напоминая мир православного образа. И ульи, без изменения перспективы, помещены один за другим, – совсем по иконному – с видом сверху и сбоку одновременно.

В этой работе, как и в поздних, более зрелых, ощущается какая-то необычайная степень вчувствования, приближения к реальному миру, и в то же время – свобода от него, устремлённость во вневременное, вечное. Эта своего рода двойственность поражает нас иногда в картинах гениальных художников и детей.

Именно эта устремлённость к проблескам Вечного на земле привела Серапиона в конце тридцатых годов в церковь Иоанна Лествичника на службу пономаря. Небольшую деревянную Иоанновскую (Ивановскую) церковь в 1900 г. построил известный сибирский купец Н. Г. Гадалов. После того как храм закрыли, Вепрев служит в Вознесенской кладбищенской церкви, которая придерживалась «старо-православной канонической» ориентации. В семье Вепревых крепко помнили завет старца Василия «никогда не ходить в обновленческую церковь». Вознесенский храм был рассчитан на века, о чем говорили стены в метр толщиной, его «закончили постройкой» в 1810 году. Однако и эту церковь закрыли в августе сорокового, понадобился склад для швей-общины. Новым владельцам пришлось «немного» переделать старый храм: «Крестов на компулах 6 штук, подлежат к снятию. Помещение захламлено и потому много мусора от уничтоженной церковной утвари».3 После войны церковь вовсе разобрали до основания, могилы на кладбище сровняли тракторами. (Сейчас на этом месте корпуса завода Сибкабель).

Церкви разрушали. На мостовые вместо досок стелили иконы. Ликами вверх. Однажды старший брат Серапиона Кондрат увидел под ногами на тротуаре образ Святой Троицы. Кондрат Вепрев на своем танке дошёл почти до Берлина, снарядом ему оторвало ногу, всё претерпел и видел всякое, но, по его словам, на войне не было ничего столь ужасающего, чем мостовая из икон в старом сибирском городе.

Серапион Фёдорович помнил вдохновенные службы митрополита Томского Димитрия (Беликов, 1923-1932) в Благовещенском соборе, что стоял на площади Батенькова. Все изучающие историю Сибири знают яркие книги сначала протоирея, затем – профессора Д. Н. Беликова. Владыка прозорливо завещал не хоронить его на кладбище перед собором. «Все равно разрушат», – говорил он. Люди не могли поверить, «что можно уничтожить такую красоту», однако в 1934 собор был срыт, кладбища действительно были срыты. Останки митрополита тайком перезахоронили на Южном кладбище.4

Все эти годы юный Серапион не порывает с занятиями живописью, но делает это редко, урывками. Он рассказывал, что был единственным молодым мужчиной, присутствующим на церковных богослужениях Томска, бывшей духовной столицы огромного края. В храмах не хватало самого необходимого. В Предтеченске у Вепревых была небольшая пасека, Серапион уходил далеко в лес и изготовлял церковные свечи из своего воска. Долгие годы там же в лесу ему приходилось вырезать из дерева нательные крестики. Серапион очень рисковал; если бы увидели его за этим занятием, «застрелили бы на месте». Много раз приходили в дом Вепревых на Предтеченске с обыском, но Серапиона промыслительно никогда не оказывалось на месте. Основное обвинение звучало просто: «Вепрев Серапион читает Библию». А Серапион Вепрев не только читал Библию, но стал писать иконы. Конечно, в тех условиях невозможно было создавать православные образа, строго следуя технике традиционного иконописания. Серапион Федорович писал иконы не темперой, а маслом, на кедровой доске с меловым грунтом или покрытой холстом. Он начал писать иконы по просьбам верующих, никогда не брал денег за работу, и никому не мог отказать в «святой просьбе».

Началась война. В стране закрылись все храмы. Многим сейчас стало известно, что зимой 1941-го митрополит гор Ливанских Илия долго молился за Россию в каменном подземелье. В огненном столпе ему явилась Богоматерь и сказала, что для спасения России на её территории должны быть открыты храмы, монастыри, духовные семинарии, а священники, отпущенные из тюрем, должны начать служить. После письма митрополита Илии, по указу Сталина, с 1943 года началась служба в оставшихся неразрушенными храмах по всей стране. В Томске возобновилось богослужение в Петропавловском соборе и Троицкой церкви. Для вновь открытых храмов юный иконописец Серапион, ему всего 22 года, написал маслом иконы «Введения во храм Пресвятой Богородицы» и «Вознесения Христова» – для Петропавловского собора, «Дмитрия Солунского», «Богоматерь с Младенцем» и «Двунадесятые Праздники» – для Троицкого храма.

В Петропавловском соборе после закрытия устроили склад, где хранили зерно и кирпич. Случайно незамеченной все годы, что храм был закрыт, оставалась высоко на стене икона Богоматери «Знамение». Изображение потемнело и стёрлось почти окончательно. Но икона Богоматери хранила собор до самого открытия. В 1952 г. ночью разрушенный образ принесли за город на Предтеченск. Серапион Фёдорович наново переписал икону, так как реставрации она не подлежала. Образ написан маслом на холсте, наклеенном на доску. Все, кто видел Богоматерь «Знамение» в Петропавловском храме, знают её удивительную силу и притягательность. Поражает напряжение воли, печаль, скорбь и любовь в глазах Богоматери. Для создания подобного образа требовался мощный подъем всех нравственных, духовных сил художника-иконописца. Черты ликов Богоматери и Христа преданы тонко и легко, без напряжённых светотеневых контрастов, остается лишь общий золотистый тон. Эта золотистость становится выражением неземной скорби обо всех людях и небесной доброты и ласки к ним. В образе не использована позолота. Золота в те годы достать было невозможно. К сожалению, большая часть образов, созданных Вепревым для Томских церквей в 1940-1950 годы, утрачена.

Серапион Фёдорович делал все сам: строгал кедровые доски, толок и тёр мел, делал клей на желатине для своего художества. Он вырезал большинство окладов для икон Петропавловского храма и два престола с резьбой и позолотой. В 1972 году обновлялись приделы Рождества Богородицы и Иоанна Крестителя, для которых Вепрев написал по 10 больших икон и малые образы Царских врат. В те же годы он расписал стены и создал иконы для крестильной церкви, стоящей отдельно от здания храма.

В 1950-е годы Серапион Федорович написал большую многофигурную икону Собор Крымских святых, по заказу епископа Крымского Леонтия (Бондаря).

А в 1970-х, по заказу Омского епископа Максима (Крохи), он создаёт большой образ Собора Сибирских святых. Это одна из самых сложных его работ по замыслу и исполнению. Икона должна быть подобна своему первообразу, и в то же время она не есть портрет плотского человека, живущего на земле. Иконописцу Серапиону, всецело преданному композиционным канонам священного искусства, необходимо было осмелиться творить. Ибо до него подобного образа никто не создавал. Подвижник XX века Афинагор писал: «Основной поток жизни Предания должен принять в себя поиски нашего времени, осветить жизнь во всех аспектах…» Серапион Вепрев обладал достаточной свободой творчества, чтобы его можно было назвать истинным художником. Он перерабатывает иконографическую традицию и каноны, создает новое произведение. Перед нами Сибирские святые: Иоанн Тобольский, Иннокентий Иркутский, Симеон Верхотурский, Василий Мангазейский, Софроний Иркутский и др. Лики и руки их выписаны тщательно, мягкими плавями. Фигуры выглядят почти невесомыми, они будто парят над землей, не касаясь ногами позема. За этой внешней хрупкостью таится внутренняя мощь преображенного человека. Святые представлены как бы окончательно воскресшими в сиянии и великолепии духовного тела, с незримых высот, из самого Царствия Божия, изливающими благодать и благословение на Сибирскую землю. Для чуткого и открытого сердца икона Собор Сибирских святых становилась безмолвной проповедью.

Художников-иконописцев в те годы по всей стране насчитывались единицы. Вепреву приходилось много работать и не только для томских церквей. В начале семидесятых он с московским художником Виктором Голубевым пишет более 30 икон для храма Архистратига Михаила в Новокузнецке по заказу его настоятеля, протоиерея Василия Буглакова. Вепрев один пишет образы для иконостаса. Всю жизнь художник собирал редкие и недоступные в те годы материалы о русских святых. Он искал подобия ликов в разных источниках, разыскивал по крупицам сведения о святости из запрещённых тогда Житий святых. Новокузнецкие образы со всей очевидностью являют любовь художника к чистым и звучным цветам. Наряду с открытым цветом, существует множество промежуточных тонов различной светосилы. Все эти краски звенят, поют, играют, придавая сил, доставляя радость. Святые представлены на классическом золотом фоне. На них светлые узорные одеяния, ибо «они омыли одежды свои и убелили одежды свои кровью Агнца» (Откр. 7. 14) Художник знал, что мученичество во имя Христа освобождает в человеке искаженный образ Божий, открывает его истинный духовный облик, который он искал, чтобы передать в образах созданных им святых.

В 1989 году по заказу благочинного Томских храмов протоиерея Леонида (Хараима, 1989-1998) Серапион Фёдорович выполняет Распятие Христово. Опять сам не только пишет скорбный лик Христа, но сушит кедровые доски и вырезает каждый камешек горы Голгофы.

В советские годы традиции иконописания оказались прерванными и почти забытыми. Но поток «живой воды» не мог быть остановлен, находя себе новые, зачастую тайные русла. Серапион Фёдорович долгие годы оставался единственным томским иконописцем, работавшем на всю Сибирь, однако о его занятии знали лишь несколько самых близких людей.

В постановлениях Стоглава записано о том, что иконописцу надлежит быть «смиренну, кротку, благоговейну, не празднослову, не смехотворцу, не сварливу …». Требования Стоглава являются в полной мере характеристикой иконописца Серапиона. Он обладал редким качеством – желанием и потребностью молиться за всех людей, что встречались на его пути. Художник почти не выезжал из Томска, считая, что лучше заказать проскомидию за того, о ком помолиться некому: «Ведь многие за себя не молились, не зная Бога, умерли, может в аду кипят». В его синодике записаны сотни имён людей и даже безымянных для него душ. До конца жизни Серапион Фёдорович молился о женщине, что погибла от мороза в Предтеченске; так и поминал её – «замёрзшая».

Редкая скромность отличала этого человека. Работая при храме, он никогда не посещал трапезную, стеснялся обременять собой людей. Даже зарплату при церковной бухгалтерии получала сестра, ему стыдно было брать деньги за свою работу.

Истово любил все живое, называя окружающий мир не прохладным словом «природа», но непременно – Творение Божие. В саду пред домом посадил редкие для Сибири деревья: дуб, клен и каштан – и растут до сего дня чудом, не замерзают. Местный соловей, едва завидя художника, садился ему на плечо и заглядывал в глаза.

С внимательной любовью и открытым сердцем относился он к любому человеку. Главная заповедь Христа – о Любви – являлась для него не отвлечённым понятием, а генетическим врождённым мирочувствием, «хлебом насущным» каждого дня.

Самая смерть художника-иконописца оказалась последним свидетельством неколебимого стояния в истине и Божией любви. Он умер в 7 часов утра на Рождество 1996 г. В это время Всенощная служба в Петропавловском соборе закончилась, люди начали расходиться по домам, и вдруг ярко воспламенилась от некоего сверхприродного огня незажжённая лампада перед написанной им иконой – Знамение Божией Матери.

_______________________

  1. В конце двадцатых годов магистра И. Я. Галахова несколько раз оправляли в тюрьму и выпускали. В 1930 г. его забрали навсегда.
  2. Старец Василий умер в 1927 г., ему было 108 лет. Его похоронили на Преображенском кладбище. В 1942 г. кладбище уничтожено; на могиле старца стоит магазин «Елочка».
  3. ГАТО. Р 430. О.1. Д. 58. Л.38, Л.192, Л.201
  4. Дмитрий Никанорович Беликов профессор Томского Университета. 1923-28 гг. архиепископ Томский. 1928-32 гг. митрополит Сибирский григорианской ориентации.

И. А. Евтихиева, Томский областной художественный музей